Dostizeniya  Ustremlenie Missiya  Mudrost  Vzaimootnosheniya  Sostoyanie  Zdorovie 




Человек меняет кожу

Думаете, все мифы остались в далеком прошлом – там же, где верования первобытных племен? Ничего подобного. Нет ничего современнее мифа, за это велись войны столетия назад – и продолжают вестись сейчас. В век нанотехнологий и адронного коллайдера. В век телевидения и Интернета. Все кругом служит оружием для защиты наших крепостей-мифов. И держимся мы за эту «кожу», служащую нам защитой, – и не дает она нам вырасти. Александр Лобок с непривычной точки зрения объясняет, почему невозможно разубедить человека в том, во что он верит. И скажет, что можно сделать в такой ситуации.

— У каждого человека формируется своя мифология. Что человек ищет в мифе?

– Защиту перед миром, который непредсказуем. Защиту от необходимости встречать вызовы, к которым он не готов. Защиту от своих страхов.  

Это как прятаться в подол своей матери. Но такая – достаточно инфантильная! – позиция в конечном счете нужна каждому человеку. Ведь она дает защиту от неожиданностей. Делает мир уютным и понятным. 

И оттого совершенно бессмысленно спорить с человеком извне по поводу существующих внутри этого человека мифов. Мифы, существующие внутри человека, – это его вера, это его надежды, это его любовь. Это то, что дает ему смысл и импульс существования. Поэтому человек держится за выращенный внутри него миф всеми своими силами. Даже если этот миф выглядит совершенно нелепым и абсурдным для внешнего наблюдателя. Миф – это самое важное, что есть в душе человека. Нам иногда совершенно очевидно, что то, во что верит человек, или то, на что надеется человек, или то, что (или кого) любит человек, – это миф. И вот мы пытаемся разрушить этот миф – из самых добрых побуждений. Не задумываясь, что тем самым выбиваем из-под ног человека почву. Хорошо, мы разрушили в человеке какой-то его «неправильный» миф. Но если он ничего не успел взрастить взамен, он неизбежно впадет в депрессию, истерику или психоз. Вплоть до самоубийства. Потому что если у тебя нет более или менее надежных мифологических опор (нет того, во что ты веришь, на что ты надеешься и что ты безотчетно любишь), жизнь теряет смысл, и ресурсов жить у человека не остается. Вот почему человек изо всех сил держится за свою мифологию, какой бы абсурдной она ни представлялась внешнему наблюдателю.

Мыслить – значит подвергать сомнению свои мифологические верования. Не чужие, а свои собственные

– Что такое миф, понятно, а что тогда не-миф?

– Не-миф – это развитие, это выход за границы мифа, это философия, это критическое мышление, это движение.

Альтернатива мифу – это мышление, в котором я никогда не знаю, на что я выйду. Мышление – это ситуация открытости, в отличие от мифа, который есть ситуация закрытости. Миф – это ситуация уверенности и надежности: я опи- раюсь на что-то внешнее, в том числе придуманное мною. Если этого нет, я вынужден мыслить, а мышление – это риск, это всегда вопрос, к чему я приду в результате мышления, потому что мышление – это процесс выработки нового знания, того знания, которого до сих пор не существовало. Мышление – это процесс обнаружения себя в каких-то совершенно новых очертаниях, к которым я могу оказаться заранее не готов. Если я решаюсь мыслить и если я умею мыслить, то я могу выйти на какие-то совершенно новые структуры и способы понимания мира. Другое дело, что многие люди не умеют мыслить, а самое главное, у них нет вкуса мышления. Это одна из причин, по которой они цепляются за тот или иной миф (совершенно не важно, за какой именно). В любом случае радикальное отличие мифа от не-мифа в том, что не-миф – это когда я начинаю мыслить по поводу своего мифа. Но делаю это именно я, а не кто-то за меня. Выход за границы мифа происходит только тогда, когда я начинаю серьезно думать, философствовать об основаниях того мифа, внутри которого нахожусь. 

Мыслить – значит всегда подвергать сомнению свои мифологические верования (не чужие, а свои собственные, мыслить про чужое нельзя) и начинать в них сомневаться.

При этом есть мифы, которые обладают абсолютной ценностью, их «взрывать» до определенной поры не стоит. Например, у ребенка должен быть миф о собственных родителях, что они «лучшие в мире», и глубоко правильно, что вплоть до подростковости ребенок не подвергает этот миф критическому осмыслению. При этом важно, чтобы ребенок сам созрел для того, чтобы выйти за границы этого своего мифа. И тогда у него появятся основания строить свою собственную семью с совершенно иным укладом и совершенно иной мифологией. Человеческое взросление – это и есть шанс на превращение человека в философа. И очень грустно, если человек не становится философом, а застревает на ступени инфантильных мифологических верований. Или просто «взрывает» свой детский миф с позиций подросткового негативизма, а не создает полноценную философию своего мифа (что только и может быть полноценным ресурсом человеческого развития). 

Мой миф перестает быть слепым и безотчетным. Он становится мудрым и взрослым

В любом случае это то, что должен сделать сам человек, а не кто-то за него. Становясь философом, я вовсе не уничтожаю свой базовый миф, а делаю его более объемным и глубоким. Вера, надежда, любовь – они не исчезают, не сменяются отрицанием, но просто становятся более глубокими, более сложными, более мыслительно проработанными. Мой миф перестает быть слепым и безотчетным. Он становится мудрым и взрослым. И переходит на какую-то новую ступень. Так происходит качественное взросление. Так рождается история. 

А вот если мы «залипаем» на свои мифологии, боимся в них вдумываться, боимся их развивать, боимся становиться философами своих мифологий, мы можем оказаться в рабской зависимости от них, и они будут держать нас на коротком поводке инфантилизма. Если же мы просто негативистски отрицаем свою детскую мифологию, мы в конечном счете попадаем в капкан различных агрессивных неврозов или депрессий. Глубинный экзистенциальный источник различного рода агрессий и депрессий – это разрушенность глубинных мифологических оснований человека. 

И то же самое можно сказать в отношении различного рода исторических мифов. Исторические мифы нужны – они создают основу той или иной идентичности, создают какие-то важные опоры для чувства стабильности. Но беда, если наши исторические мифы никуда не развиваются. Тогда они откровенно опасны. 

Ведь смысл истории заключается в том, чтобы человечество выходило за границы тех форматов, в которых оно до сих пор существовало. Чем более историчен человек, тем более ему необходима работа по критическому осмыслению своих мифологических оснований. Но это не может сделать кто-то за тебя. Этим должен заниматься ты сам. Например, россиянин должен заниматься критическим осмыслением оснований своей культурной идентичности, украинец должен заниматься критическим осмыслением оснований своей культурной идентичности. Но для этого ты должен уметь быть философом. А это целое искусство, которое не каждому дано. Слишком часто люди не умеют мыслить, не умеют быть философами собственных мифологий. Их этому никто не учит. И потому слишком часто люди оказываются заложниками своих мифов, когда не человек управляет своей мифологией, а мифология управляет че- ловеком. И тогда один миф ведет войну с другим мифом, и ничего хорошего из этого не получается. 

Еще раз подчеркну: важно, чтобы человек отвечал за свой миф сам. И если он по-настоящему мыслит, его миф становится развивающимся, меняющимся, преодолевающим себя, и это дает какие-то новые культурные эффекты. Но если я начинаю со своих позиций, находясь в иной реальности, заниматься критикой украинского культурного мифа – это окажется бессмысленно. Так же, если кто-то извне будет заниматься критикой российского культурного мифа. Например, я как человек далекий от наивных идеалов «Новороссии», ничего не смогу сделать, как бы ни старался показать ограниченность этих идеалов. Человек, который этим увлечен, человек, для которого «Новороссия» – это свет в конце тоннеля, никогда меня не услышит. Но есть надежда, что у него самого проснется критическое мышление по отношению к своим собственным ми- фологическим основаниям. Как и у любого человека, который пытается осознать себя в истории, построить какую-то историческую перспективу. Это означает постоянно свои собственные основания подвергать критическому осмыслению, тогда миф оказывается не замороженным, не мертвым, а развивающимся.

Вопрос заключается не в том, чтобы выйти за границы всяческой мифологии, а в том, чтобы сделать свой собственный миф развивающимся, каким бы этот миф ни был. И я могу как модератор только помогать переходить от уровня мифологической веры на уровень мышления, которое подвергает собственную (не чужую!) веру какой-то внутренней критике. Когда я начинаю «мыслительно» критиковать, то есть интерпретировать свои собственные мифологические основания, тогда я развиваюсь.

 

– Получается, что миф – это хорошо, и не-миф – это тоже хорошо?

– Да, и здесь самое важное – чувствовать границу, когда «хорошее» переходит в свою противоположность. Миф хорош в той мере, в какой он создает для вас защиту, ощущение внутренней стабильности, в той мере, в какой вы держитесь за подол свой мамы, которая является для вас защитой. Но если вы всю жизнь держитесь за подол своей мамы, то ни к чему хорошему это не приведет, потому что в какой-то момент вы становитесь подростком и «взрываете» свой миф. Вы смотрите на свой семейный уклад и говорите: «Это не самый лучший семейный уклад в мире». И вы пытаетесь создать другой семейный уклад, когда строите собственную семью. И обратите внимание: свою семью вы строите по совсем другим законам, вы не используете механизмы своей прошлой семьи в построении новой. Но только вы имеете суверенное право на разрушение своей мифологии – и никто другой. Если я начинаю вашу мифологию разрушать с чуждых, враждебных позиций, у вас начинается ответная защитная агрессия. Поэтому сколько бы украинские патриоты ни приложили усилий по разрушению мифологии тех людей, которые строят этот очень странный проект «Новороссия», в головах этих людей ничего не изменится. Вы можете привести какое угодно количество аргументов, но эти аргументы не работают.

Чтобы изменилась моя мифология, я должен стать философом. То есть научиться мыслить про основания своего мифа. А если у меня нет ресурса становиться философом, я обречен на всю жизнь оставаться в неразвивающейся мифологии, и в этом случае мой миф становится для меня кандалами, он становится верой, которая не позволяет мне развиваться. Я буду за эту веру идти на смерть, буду совершать безумные поступки во имя этой веры, но не буду внутри этой веры развиваться.

Миф хорош как защитный инструмент, но если мы развиваемся, то должны понимать, как выходить за границы собственного мифа.

Чем больше вы спорите с мифом извне, тем больше происходит консолидация мифа, тем в большей степени он становится прочным. Это закон мифа. Если подвергать его внешней агрессии, миф только укрепляется. В состоянии войны мифология всегда укрепляется, как ни парадоксально. Когда нацистская Германия терпела поражение, ее мифология укреплялась, иначе вы не поймете, что происходило в 1945 году. Фактически страна разрушена, терпит поражение, а люди сопротивляются отчаянным образом до последнего и готовы идти на смерть. Миф укрепляется, становится более яростным в момент яростного военного противостояния.

И то же самое наблюдается в психологии наших семейных отношений. Допустим, вы замужем. Допустим, ваш муж пьет, гуляет, ведет себя отвратительным образом. А вы в него до смерти влюблены. И допустим, ваша подруга начинает вам говорить: «Да что же ты, не видишь, какой он?! Ты разве не понимаешь, что он вообще сволочь последняя?!» Чем больше она будет вам об этом говорить, тем больше вы будете ей сопротивляться. Но только в том случае, если в вас существует этот внутренний миф, существует эта невероятно сильная иррациональная влюбленность в этого человека.

 

Александр Лобок

Практический психолог, психотерапевт, специалист по семейному консультированию. Кандидат философских наук, доктор психологических наук, профессор института психологии Уральского государственного педагогического университета (Екатеринбург), руководитель лаборатории сопровождения инновационных образовательных проектов. Автор многих увлекательных книг, среди которых и «Антропология мифа».

– Но все равно что-то в голове должно включиться…

– Ничего подобного. Абсолютно нет. И точно так же будет, если вы со своими советами начнете приставать к своей подруге и, что называется, раскрывать ей глаза на какого-то любимого ею человека. Чем больше вы будете на нее агрессировать, тем больше она будет сопротивляться. Это железный закон функционирования мифа. Агрессия никогда миф не разрушает.

Что же может способствовать тому, чтобы у человека возникала философия? Чтобы он начинал думать, а не просто верить? Только одно – если мы начинаем вместе с ним строить философию его влюбленности. Вместе с ним пытаемся понять глубинные основания его любви. То, чем, собственно говоря, и занимается грамотный экзистенциальный психолог. 

Вот представьте: муж жену каждый день нещадно бьет. А она его любит. Такие ситуации бывают. И если ей все время говорить: «Да ты дура последняя, ты что, не видишь?!» – это ровным счетом ничем ей не поможет. Потому что все она видит, но она другого понять не может: почему, несмотря на то что он пьет, бьет, гуляет, она его отчаянно любит? 

А вот если мы понимаем основания ее любви, тогда мы не оскорбляем ее своим презрением к ее выбору. Точно так же мы должны понять жителей Донбасса или Москвы, которые искренне верят в абсолютные фейки про «киевскую хунту» и «распятых мальчиков». 

Если мы говорим им, что они просто идиоты, это нисколько не приближает их к тому, чтобы выбраться из своего мифологического капкана. И чем больше мы их оскорбляем, тем более отчаянно они начинают сопротивляться. Вот такой сложился миф – нелепый, странный, абсурдный, и мы можем сколько угодно бросать в лицо факты – вся рациональная аргументация не действует, потому что у человека есть какая-то неразрешенная внутренняя боль про что-то совсем другое. Некая обида, некая зависть, некий страх, некие глубинные экзистенциальные вопросы, которые для него до сих пор не разрешены. И он начинает верить в эту сказку, в эту странную историю, и она для него оказывается жизненно спасительной. Если мы со всем этим отчаянно спорим, да еще с высокоинтеллектуальных позиций, человек в этот момент будет чувствовать только одно – униженность. А человеку не хочется быть униженным – это самое страшное для него. И когда мы в очередной раз множеством своей аргументации доказываем ему его неправоту, он еще более отчаянно начинает сопротивляться.

Человек очень боится быть манипулируемым, очень боится быть использованным, очень боится унижения. И человек в какой-то момент начинает брать реванш: «Я должен им отомстить! Потому что я слишком долгое время терпел от них унижения. И теперь я взмываю вверх и мщу». За недостаток свое- го интеллекта. За недостаток своей успешности. За свою зависть. За то, что так долго чувствовал себя интеллектуально униженным, за то, что был никем. И лозунг «Кто был никем, тот станет всем!» (не важно, пролетарий это или кто-то другой) «узаконивает» это право отомстить за пережитое унижение от того, что «я никакой, я никто, а я не хочу быть никем».

Такова природа человека, человеку важно за что-то держаться, в частности держаться за наивный, примитивный, но в какой-то степени очень искренний миф. Миф о том, что чудо возможно. Миф, что вот мы соберемся откуда-то интербригадами и построим царство Божие в отдельно взятом регионе. 

С мифом нужно работать совершенно другим способом: не спорить, не опровергать, а вслушиваться в основания, понимать ту внутреннюю боль, трагедию, которая стоит за ним. И это работа тонкого психолога. Психолога, который не лечит, а который просто понимает. Всегда очень важно понимать трагедию, которая скрывается в палаче.

Палач – это не просто человек, которого мы должны ненавидеть. В нем умер маленький ребенок. В челове- ке, который брызжет ненавистью на все окружающее, есть некая внутренняя трагедия. Есть внутренняя непонятность никем, за которую он теперь мстит. Человек не рождается негодяем – негодяями становятся. В основании формирующегося негодяйства есть какая-то очень глубокая драма и очень глубокая травма. Негодяя нельзя победить войной, но негодяю можно помочь выйти на свои человеческие основания, пока его внутренний миф не начнет изменяться. С ним не воевать надо – ему помогать надо. Другое дело, если у негодяя в руках власть, – тут он не даст себе помочь. Спасительным для меня с этой точки зрения является то, что у любого негодяя появляются собственные дети – и возникает конфликт, драма непонимания собственными детьми. В какой-то момент этот человек оказывается в панике и обращается за помощью. И это дает шанс на проработку его собственных оснований. Шанс на реабилитацию в нем человеческого начала.

 

– Если человек покидает пределы своего мифа, то он переходит в другой миф?

– Миф – это не континент, с которого можно перелететь на другой континент. Миф – это мое внутреннее состояние, внутреннее переживание. Когда я становлюсь философом своего мифа, когда я начинаю философствовать по поводу своего мифа, он начинает развиваться. И этот мой миф постепенно превращается в другой миф. В результате развития, а не в результате того, что вчера я был в одном месте, а теперь в другом. Просто выйти из своего мифа я не могу, потому что миф – моя кожа, а кожу сменить невозможно. Но если я пытаюсь понять основания своей собственной веры, то в этот момент моя вера начинает вдруг каким-то образом изменяться.

В своей книжке «Антропология мифа» я показываю, как вообще происходит рождение философии и первых философов. Первые греческие философы вообще не хоте- ли быть философами, они просто пытались заниматься интерпретацией своей мифологии, греческого мифа. Не спорить с ним, а интерпретировать. Но чем больше они этот миф разворачивали, тем больше оказывалось, что они выходили за границы этого мифа. Просто размышление и интерпретация – это и есть механизм выхода за границы собственного мифа и его развитие. Как с этой точки зрения рухнули Советский Союз и его коммунистическая идеология? Вовсе не в результате того, что коммунистическую идеологию кто-то подверг критической атаке (ее подвергали в самое разное время очень качественным атакам самые разные люди, но коммунистическая идеология от этого не менялась).

 

– Когда разрушается один миф, как формируется новый?

– А это никогда не бывает понятно. Во всяком случае, миф перерастает во что-то другое. Условно говоря, мы можем в истории проследить, как античная мифология прорастала и перерастала в христианскую мифологию, но это гигантский процесс. Между этими мифологиче- скими блоками – фантастическая многовековая напряженная работа философского мышления. Должно пройти время. Долгое время. И вот мы оглядываемся и понимаем, что мировоззрение эпохи стало другим. Каких-то несколько сотен лет – и философская революция совершилась...

 

Источник депрессий – это разрушенность глубинных мифологических оснований человека


– А что остается после того как миф умирает, не перерождаясь во что-то другое?

– Только агрессия. Как кожу содрали – одна зияющая рана. Что случается с человеком, который при пожаре потерял 80% кожи? Его помещают в специальную ванну, где происходит медленное заживление, постепенное восстановление для жизни на новых основаниях. Что произошло с немцами после крушения нацистского мифа, в том числе с теми людьми, которые искренне в этот миф верили? Это был очень болезненный, драматический этап. Мифология сегодняшней Европы не является правопреемницей мифологии нацистской Германии, это миф, который вырос на других основаниях (я сейчас говорю про миф в положительном смысле). Мультикультурализм, который сейчас существует в Европе, остается живым мифом, который продолжает куда-то двигать европейскую культуру. Но он должен куда-то развиваться, это зависит от его философской проработки. А вот нацистский миф рухнул, он сегодня остается только у каких-то ограниченных маргиналов. А вообще люди прошли какой-то период отрезвления. Среди людей, которые строили и строят мультикультурную Европу, есть и такие, которые были в свое время поражены нацистским мифом. У них произошла смена кожи.

Мы сегодня не понимаем и не предполагаем, чем может быть Украина завтра и послезавтра. Если Украина для нас идеологический проект, тогда перспектив нет. Если же это культурное пространство, которое пульсирует какой-то своей энергетикой, тогда у этой культурной пульсации есть какое-то будущее, совершенно особое, это то, что нельзя замыслить. Что на сегодня реально собой представляет культурное пространство Украины? Это реальный мультикультурализм. Когда я хожу по улицам Киева, то понимаю, что Киев – это некое пространство, в котором постоянно присутствует некий диалог культур. Украина – это не отказ от той эпохи, которая была раньше. Нельзя просто взять и отказаться от какой-то эпохи. Простой вопрос на засыпку, убийственный вопрос: сегодняшняя Украина является наследницей (я сейчас скажу страшную вещь) мифологии царской России или мифологии советской империи?

 

Когда один миф ведет войну с другим мифом, и ничего хорошего из этого не получается

 

– Является, в какой-то мере…

– Естественно, в какой-то мере – да. А можем ли мы сказать, что то, что называется Голодомором, было привнесено какими-то внешними захватчиками? Или это просто то, что делали мы сами?

 

– Но это же привнесено…

– Вот-вот, как нам хочется увидеть корень проблемы в других, а не в самих себе! А что, разве мы сами к этому не причастны? То есть это была просто внешняя агрессия? В России страшные преступления 1930-х годов кто совершал – они или мы? В той мере, в которой мы говорим «они», мы отказываемся от своего мифа и своей истории. А если мы говорим «мы», то мы говорим «Да, это наша история, это наши ловушки, это не посторонние дядя с тетей сделали, не какие-то враги…» Как легко и удобно обвинять в своих бедах «чужих»! Мол, кто виноват в Октябрьской революции? Евреи, которых привез опломбированный вагон из Германии. А кто виноват в Голодоморе? Москали проклятые! 

Да чушь это все! Мы начнем по-настоящему эффективно развивать- ся только тогда, когда поймем, что это наша вина. Мы виноваты. Когда я говорю «мы», то имею в виду «я виноват». Это вопрос собственной нравственной ответственности. А как только я стрелку перевожу на кого-то другого, то в конечном счете обрезаю себе историческую перспективу. Когда Германия осознала, что нацизм – это ее национальная вина, в которой виноваты все, – только тогда она вышла на принципиально новую историческую перспективу. И вся Европа вышла, когда осознала, что нацизм – это общеевропейская вина, а вовсе не вина каких-то отдельных «неправильных» личностей.

 

– А украинский миф эффективно развивается?

– Пока не знаю. Это зависит от того, насколько честно мы готовы встретиться с собственной культурой. Или украинский миф противостоит московскому и мы строим себя как что-то, не имеющее отношения к советской истории, или мы понимаем, что являемся в той же степени наследниками и частью некой прошлой истории. Но это требует честности и ответственности за прошлое. Только тогда, когда я буду понимать, что Сталин – во мне, империя – во мне, я смогу их по-настоящему преодолеть. Нельзя развивать миф в режиме отгораживания от себя, от своего прошлого. Переведение стрелок «на дядю» загоняет в ловушку, это то, что делает мой миф неперспективным, потому что я снимаю с себя ответственность. Мы все время готовы с энтузиазмом перевести стрелку ответственности на Марс. Марсиане виноваты…

И только когда я начинаю чувствовать свою вину, то начинаю понимать, что, может быть, в моем коро- левстве, моем царстве что-то не так. И в этот момент я начинаю думать, как создать на самом деле полноценное украинское пространство, которое, конечно же, мультикультурное. На каком языке печатают бюрократические документы, не имеет значения. К культуре имеют отношение носители языка, которые этот язык создают. Как только мультикультурный диалог прекращается, культура капсулируется. Кроме подъема духа, который происходит в Украине год за годом в рамках очередного Майдана, требуется что-то еще. Человек будущего – это человек диалога. У меня есть огромная надежда (всего лишь надежда пока), что Украина возможна как культура диалога, а не как культура монолога. И я сейчас вижу предпосылки для формирования этого диалогического пространства. Пространства встречи разных языков. Пространства встречи разных культур. Если эта тенденция в Украине возобладает, то украинский миф состоится как глубинный и перспективный. А если украинский культурный миф будет развиваться, как моноязычный и монокультурный, то он не создаст той уникальной энергетики, которой потенциально чреват.

 

Вопросы задавали Юлия Паламарчук, Наталья Тлумацкая

 

  1. Вспомните случай из жизни, когда кто-то пытался навязать вам свое видение мира. Как вы реагировали (защищали свое мнение, принимали новое, оценивали информацию или что-то еще)?
  2. Вспомните случай из жизни, когда вы пытались навязать свое видение мира. Как реагировал ваш собеседник (защищал свое мнение, принимал новое, оценивал информацию или что-то еще)?
  3. В каких жизненных принципах, явлениях, фактах вы не сомневае- тесь абсолютно? Назовите 4-5 примеров – что приходит на ум. Что дает вам уверенность в их истинности? 


Колесо Жизни №90 или №7-8 2015

...

Написать отзыв
Отзывы «Человек меняет кожу»

Ваше имя *:

E-mail *:

Текст сообщения *: